25 декабря 2016 года, за несколько дней до Нового года, Казанский академический русский большой драматический театр имени В.И. Качалова пригласил на «Женитьбу» Н.В. Гоголя.

Новый спектакль, поставленный Ильей Славутским (это его третий режиссерский опыт) показывали на малой сцене, когда от зрителей до артистов – несколько шагов. Попадая в зал, зрители уже входили в спектакль. На кресле-качалке под газетой дремал мужчина, наверняка Иван Кузьмич Полколесин.

На заднике узнаваемый пейзаж Санкт-Петербурга, но почему-то перевернутый (художник-постановщик Игорь Четвертков). Интрига, однако…

«Совершенно невероятное событие» началось под бой часов. Человек в домашнем халате, накинутым на обычную одежду франтоватого молодого человека (впрочем, не совсем молодого) и впрямь оказался Подколесиным (Илья Петров). А в груде подушек на полу «почивал» его слуга Степан (Владимир Леонтьев).

Через какое-то время в «квартиру» надворного советника, как из-под земли (разве такое могло случиться до капитального переустройства театра?!), появился друг хозяина – Илья Фомич Кочкарев (Марат Толубеев). Он вырвал Подколесина из его дремотных рассуждений о жизни, о себе и довольно быстро уговорил друга… жениться. И пару предложил хорошую – Агафью Тихоновну Купертягину.

Да вот незадача: приехав к ней в дом, друзья увидели целую очередь из женихов, которые претендовали не столько на сердце невесты, сколько на ее богатый кошелек.

Женихи оказались персонажами презанятными. Один на другого не похож.

Очень потешным получился Никанор Иванович Анучкин в исполнении Алексея Захарова.

Молодой, впечатлительный и увлекающийся офицер в отставке (на снимке слева) то и дело зачитывал нелепые стихотворения (как оказалось, написанные самим Гоголем). Он был самым романтичным из женихов. И самым нелепым.

Зажиточный купец Алексей Дмитриевич Стариков практически лишен голоса, но его широких жестов и угловатых движений в непривычной обстановке хватило, чтобы понять, что это за птица. Едва познакомившись с невестой, он признается, что не может похвастаться образованием или манерами, зато тверд в своем решении – надо жениться!

Да, богат, но не пара невесте, мечтающей о светской жизни. Даже букет от Анучкина способен ее растрогать больше, чем комплименты купца. Что ей советы свахи (Надежда Ешкилева) и тетки Арины Пантелеймоновны (Татьяна Бушуева)?

Бывалый моряк Балтазар Балтазарович Жевакин в исполнении Виктора Шестакова (на фото в середине) – необыкновенно шумный, перетягивающий в сценах с его участием все внимание зрителей на себя. Немного хамоват, зато искренен.

Гипертрофированно строгий коллежский асессор Иван Павлович Яичница (Александр Малинин) все время ведет подсчет «движимого и недвижимого» (на фото слева). Для него главные достоинства невесты – каменный двухэтажный дом, флигель на каменном фундаменте, флигель деревянный... Умен. Не зря асессор. Даже нелепая фамилия для Яичницы – повод для рассуждений. Если другие женихи точно решили жениться, то он еще в раздумьи. Вроде надо, но так не хочется отказываться от холостяцкой жизни.

Режиссер наделил каждого жениха оригинальными манерами, они ни в чем не повторяются. У них костюмы настолько разные, будто пришли они не только из разных социальных слоев, но и из разных эпох.

Одежда всех персонажей, созданная петербуржской художницей Еленой Четвертковой, пошита из одного материала – металлизированной рогожки. Более чем сдержанная цветовая гамма (песочные, коричневые, болотные и грязно-голубые тона), мастерски стилизованная под наряды согласно социальному статусу, сделала постановку удивительно стильной.

Будущая невеста Агафья Тихоновна Купердягина в исполнении Елены Ряшиной симпатий особых поначалу не вызывает. С помощью свахи Феклы Ивановны она ищет мужа с дворянским титулом. Актриса не боится показаться некрасивой и невоспитанной. Но чем больше мы знакомимся с женихами, тем симпатичнее она становится. Явно не глупа, мечтательна не по годам.

А как трогательно беспомощна, когда Подколесин сбегает от нее в самую счастливую для нее минуту, перед свадьбой.

Сюжет гоголевской пьесы Илья Славутский оставил практически без изменений. Одним из немногих исключений стал образ Кочкарева, который у Гоголя решил женить друга в отместку свахе. Профессиональная сводница, по оригинальному тексту, она когда-то неудачно женила его самого, за что он был на нее страшно зол.

По режиссерскому замыслу, в «Женитьбе» Качаловского театра это, пожалуй, самый реальный персонаж, который твердо стоит на земле и знает, чего он хочет. У него даже костюм без всяких там фентифлюшек – строгий, черный. Правда, Кочкарев местами чем-то смахивает на злого волшебника, и довольно трудно поверить, что он хочет своему другу добра.

Слуги – отнюдь не второстепенные персонажи, хотя слов у них немного. Они слаженно и точно формируют собой заданное режиссером пространство. В меру фривольны с гостями, предупредительны с хозяйкой, жизнерадостны и довольны жизнью…

У спектакля нет хеппи-энда. Свадьба не состоялась. Подвенечное платье не пригодилось. Но и беды в том особой нет. Подколесин снова в своем любимом халате восседает в любимом кресле. Агафья Тихоновна наверняка ищет нового жениха...

Любая классическая пьеса многозначна, как и режиссерский взгляд на нее. Все равно у каждого зрителя будет свое представление об этой «совершенно невероятной истории». Во время спектакля зрители дружно смеялись над нелепостью ситуаций, над странноватостью женихов и невесты. Но выйдя из театра, наверняка подумали о чем-то серьезном.

Нельзя не отметить, что в спектакле нет зубоскальства над персонажами. Да, они смешны и нелепы, но так же, как все, хотят быть счастливыми. Просто представление о счастье у каждого из них – разное.

И все, что происходит на сцене, не напоминает выставку человеческих пороков, как в спектаклях, которые видела прежде. Хотя образцов добродетелей мы тоже не видим. Режиссер-постановщик Илья Славутский как бы приглашает зрителей посмотреть на себя – нет ли у кого сходства с гоголевскими персонажами?

Интересно сказал о «Женитьбе» Гоголя Виссарион Белинский: «Смешная комедия, которая начинается глупостями и оканчивается слезами, и которая, наконец, называется жизнью».

Сегодня в гостях у «Казанских историй» – народный артист Республики Татарстан Илья Славутский, ведущий актер Казанского академического русского большого драматического театра имени В.И. Качалова.

Поводом для встречи стала премьера спектакля «Женитьба», который он поставил. Зрители увидели его 25 декабря 2016 года. Разговор получился продолжительным, поэтому мы решили разбить его на две части. Сегодня – первая часть нашей беседы.

Поскольку Илья Славутский знаком театралам прежде всего как актер (он занят почти во всех спектаклях театра), было интересно узнать, почему он занялся режиссурой. Причем, у него это уже не первая постановка. Но об этом он расскажет в другой раз. Нам показалось, что технологический анализ спектакля «Женитьба» – хороший повод для более близкого знакомства с ним, и как с режиссером, и как с актером.

– Почему среди огромного числа источников вы выбрали именно «Женитьбу» Гоголя? У вас были на выбор классические и современные пьесы, сценарии для вербатима. Это был ваш личный выбор?

– Да, безусловно, мой личный выбор. Если говорить, как вы говорите, о технологии театрального процесса, выбор спектакля происходит так: я, как режиссер, прихожу к художественному руководителю театра и предлагаю ряд названий. У каждого режиссера существует перечень произведений, которые он мечтал бы поставить когда-нибудь в жизни. Мы называем это «режиссерским портфелем». Такой набор есть и у меня. Там совершенно разные пьесы, которые я люблю или они мне нравятся по тем или иным причинам. Это Уильям Шекспир, Максим Горький, Николай Гоголь, Оскар Уайльд.

– То есть вас интересует классическая драматургия?

– Не только. Есть ряд современных авторов, есть ультрасовременные. Но в основе выбора всегда лежит хорошего качества драматургия. Выбирая «Женитьбу», мы понимали главное: во-первых, это потрясающий, интересный материал… Во-вторых, я предлагаю не просто пьесу, я предлагаю уже в сущности решение, которое предполагает распределение ролей, хотя бы ключевых.

Условно, я хочу «Гамлета»! Но если у меня нет актера – Гамлета, какой может быть «Гамлет»? Зато у меня есть Подколесин, Агафья Тихоновна, Кочкарев, есть женихи… Тогда я понимаю, что над этим можно думать.

«Женитьба» явилась квинтэссенцией двух пунктов: у меня были артисты, которые смогут это сыграть, и сделать это хорошо, и материал, над которым будет безумно интересно работать. Плюс ко всему, это умная, глубокая, ни на что не похожая вещь. Прикоснуться к ней было большим счастьем.

– Вы посмотрели на знакомую многим театралам пьесу по-другому. Вспоминаю постановки советского времени с ярким обличительным пафосом. У вас спектакль не об этом.

– Я исходил, как ни странно, из Гоголя! Многие режиссеры начинают строить из этой пьесы какое-то Замоскворечье Островского… Но ведь принципиально важно – это не Москва! Это совершенно фантастический, загадочный, чудовищный город Петербург, холодный, перевернутый (как мы сделали) город, в котором живет большое количество странных, сумасшедших людей (по факту так и есть!).

Это совершенно другая обстановка, другой климат, другое настроение. Это совсем другие люди. Это не Замоскворечье Островского, где все пьют чай. Здесь пьют кофий. Не умеют, но, тем не менее, пьют «кофий» – потому что модно. Это не купцы, это чиновничий город, где все застегнуты... Купец здесь один, но Агафья Тихоновна не хочет быть купчихой.

Я видел много «Женитьб», это пьеса с колоссальной историей постановок, хороших и плохих, чудовищных и прекрасных. Мне было важно все это отложить на полочку и увидеть, собственно,  что Гоголь написал?

Вообще Николай Гоголь – один из моих любимых авторов. Он умеет поразительным образом из реальности перейти в фантазию, совершенно простыми средствами. Я стал думать: разве то, что произошло, может быть реальностью? Ну нет, конечно, бред же…

Я понял, что это был сон. Это фантазии одинокого человека, его страхи: перед смертью, остаться одному...

В спектакле стрелка часов делает оборот – и все приходит в исходную точку.

– Скажу для читателей – зрители часов не видят, они их слышат.

– Потому что ничто не может поменяться в жизни, как мне кажется. Кому уготована судьба быть счастливым, тот будет, и наоборот. В принципе, как мы рассуждали с актерами вначале, за столом, это судьба нашей страны: что бы ни происходило, Россия останется такой, как есть. Это данность. Мы такие.

И все усилия, искренние усилия друга Подколесина помочь ему ни к чему не приведут.

– Ваш спектакль запоминается яркими образами. Каждый персонаж, даже второстепенный, лепится своей  краской. Мне все понравились.

– Это самая большая похвала режиссеру. Вообще самое трудное в работе режиссера – это работа с артистами.

– Меня как раз интересует сотворчество режиссера и актера. Вы актер, поэтому можете посмотреть на это с двух позиций.

– Самое главное – это когда артист присваивает себе твое решение, считая, что это он придумал. А это я его подвел к этому. Я еще неделю назад знал, что нам надо прийти к этой точке…

Есть в нашем спектакле жених Анучкин, такой экзальтированный персонаж. Кажется, карикатурный образ. Мы стали думать, что это за человечек, в чем его боль?

Мы вложили в его уста стихи Гоголя, на самом деле, наивные, бездарные, ужасные стихи! И они соединились с образом. И так мы сделали человека, жаждущего красоты и творчества. Художника такого. Он ненужный и одинокий в этом холодном городе. Он сам не знает, чего ему хочется. Он всегда в растерянности…

Когда мы начали репетировать, я сказал: никаких дураков не играть. Мы должны посмеяться не над ними, а над нами, над самими собой. Ведь мы все такие наивные и смешные в своих серьезных, искренних устремлениях – жениться, быть счастливыми… Мы добились серьезности, что очень важно в этой пьесе.

Со стороны это выглядит смешно, но для героев это трагедия. Подколесин понимает, что нужно жениться, но боится этого. Агафье 30 лет, а она все не замужем.

Иван Иванович Яичница – чиновник, у него все нормально, но ему надо жениться. А он боится потерять свой покой. У Кочкарева тоже трагедия – он никак не может помочь другу. Это особенно очевидно в финальной сцене.

– Вроде все получилось – и надо же, жених сбежал! И все-таки где ваше, а где актерское?

– Конечно, я много даю актерам. Я с ними начинаю. Это похоже на игру в четыре руки на фортепиано. Где-то это я, где-то – уже он. Он мою мысль подхватил и уже ее развил.

– А как рождался образ Подколесина? Ведь на нем держится весь спектакль.

– Илья сразу очень точно почувствовал Подколесина. И я увидел в нем необыкновенную покорность, необычайную рассудительность, которая еще не использовалась ни в одной из его ролей. Мы нашли в его образе необычайный покой. И одновременно желание понять мир. Он очень серьезен в этом, и это было очень важно. Тогда это стало смешно. Смешно и трогательно одновременно.

Кстати, у Гоголя есть поразительное сочетание слез и смеха. У Гоголя и еще у Сервантеса. Это мое любимое сочетание. Это лучшее, что может быть в творчестве. Это мое личное мнение. Никому его не навязываю. Я люблю играть такие роли, когда слезы от смеха возникают. Вроде ты смешон – а зритель плачет. Это самая высокая точка… Это самое интересное, но и самое трудное. Потому что не существует в чистом виде драмы или комедии. Ведь в жизни так: люди плачут от счастья и смеются от горя.

Сыграть эту дуальность очень трудно. Это требует высокого мастерства и вкуса, и в «Женитьбе», скажу без ложной скромности, мы этого добились. Потому что никто не превращает эксцентрику и комедию в пошлость.

И тут я должен сказать комплимент свой группе: актеры понимают, что такое вкус, кто такой режиссер, что такое – идея спектакля. Мы над этим много думали.

– Вы имеете в виду начало работы над спектаклем?

– Да. Это застольный период. Он был у нас достаточно длительный. Ничто хорошее не делается быстро. Мы сыграли уже 5 спектаклей, и каждый спектакль становится все глубже. И зритель все больше смеется и плачет.

– Как свидетель, могу подтвердить – спектакль принимается очень тепло и даже восторженно.

Меня интересуют еще два момента в спектакле. В «Женитьбе» очень интересно решены эпизодические роли. В театре они часто сводятся к классической реплике «Кушать подано», с которой начинается биография даже очень талантливых актеров. Я заметила это и по другим спектаклям Качаловского театра. Это идет от опыта художественного руководителя Александра Яковлевича Славутского?

– Для меня, как и для Александра Яковлевича (наверное, у меня это от него), не существует ни второстепенных ролей, ни массовки. А их и не может быть в театре. Если человек вышел на сцену, то это уже роль. Ни одного зрителя  в зале, подготовленного или нет, не обмануть. Он все видит.

В «Женитьбе», когда мы работали над образами четырех слуг (еще дворника придумали), думали о том, что они несут в спектакле важнейшую функцию – они играют дом Купердягиных. Какая она, Агафья Тихоновна, какие они? Номер для них интересный придумал – когда они поют французскую песенку.

И для актеров это важно. Один из них уже замечен в труппе и у него уже есть два новых предложения в премьерных спектаклях сезона – в «Дон-Кихоте» Сервантеса и «Беге» Булгакова. Актер должен уметь наполнять собой пространство. И я думаю, что он сможет.

А в нашем театре это святое. Если человек хочет, если человек может, он мгновенно становится артистом на первых ролях. У нас актер может получить главную роль в первый же сезон.

– Наверное, это потому, что большинство – ученики Александра Яковлевича.

– Не обязательно. Есть выпускники театрального училища.

– Есть еще один важный момент. Вы играете в спектаклях, поставленных вашим отцом, а в «Женитьбе» главную роль – Агафьи Тихоновны – играет ваша жена, как и вы, востребованная актриса Елена Ряшина. Помогает родство или осложняет работу?

– Это опять дуальное состояние. Конечно, помогает. Помогает, потому что она не только моя жена, но и актриса, и хорошая актриса в данном случае, на которую я делаю ставку. Это главное. В данном случае она еще и соратник в каких-то вещах, помощник очень серьезный. Актеры редко бывают с режиссерскими мозгами, а в Елене это есть. Есть понимание целого, замысла. В музыкальных вещах она помогает очень сильно.

Ну и, конечно, ей больше всего достается от меня, достается за всех. Со своих требования другие. Кому-то я буду объяснять три часа, пять часов, а ей достается через три минуты.

– А как у вас складываются на сцене взаимоотношения с отцом?

– У него тоже спрос с меня другой. Я обязан быть лучше. Это такая профессия, что прикрыться нечем. Если плохой артист, никакое родство не поможет.

– Как-то прочитала у Олега Табакова: гением назначить нельзя. Тоже речь шла о детях актеров и режиссеров.

Теперь меня интересует закулисье: подбор музыки, костюмы, работа художников. У вас два художника: Игорь и Елена Четвертковы, москвичи. Мне очень понравились костюмы. Кстати, после спектакля я нашла в магазине ткань, из которой сшиты костюмы и многочисленные подушки, подушечки…

– Это обычная обивочная ткань на самом деле.

– Как рождался образ спектакля?

– Тут есть один подвох. Если бы можно было сформулировать, как это делается, наверное, все так делали… Есть в нашей голове какие-то ящички, куда складываются информация, впечатления, и все это потом переплавляется и находит воплощение в каких-то образах. Если бы можно было сказать: я посмотрел это и решил вот так… И если я что-то скажу, наверняка это будет ложь.

Наверное, это интуиция. Если под этим понимать способность с огромной скоростью обрабатывать информацию и принимать единственно верное решение.

– Меня интересуют в связи с «Женитьбой» конкретные решения. Огромное панно, на котором узнаешь город по знаковым объектам, зрители видит сразу, когда входят в малый зал театра. И сразу начинаешь думать: к чему бы это? Кто перевернул Петербург?

– Я не помню! Мы сели с Игорем и Еленой, стали сочинять… И в какой-то момент перевернули город. Не помню! Может, Игорь, а я его поддержал. Честное слово, не помню. И теперь уже иначе быть не может! Бывают такие озарения.

Помните, наши герои играют на ложках? Здорово ведь получилось! И тут я не могу вспомнить, как это получилось. Хотя все это завязано в определенную логику… И чтобы праздный читатель вашей газеты не подумал, что это легкая работа… Это все рождается из титанической работы 24 часа в сутки. Мозг думает, все время анализирует: что должно связаться между собой, куда все это должно привести? В нашем случае думали над тем, какими должны быть костюмы – в соответствии с эпохой Гоголя или в соответствии с нашими фантазиями?

Наверное, есть что-то мистическое в этом, хотя я не склонен к мистике. Но невозможно объяснить.

– И некоторые режиссеры отказываются об этом говорить. А как появились подушки разных размеров, украшенные многочисленными пуговицами?

– Я не помню. Точно могу сказать, что я очень люблю пуговицы; точно – я рассуждал о том, что это красота, и Петербург облеплен ракушкам зданий. И появилось ощущение образа – что-то уютное, но странное.

– Это ведь еще в вашем случае намеренная ставка на минимализм. Вы говорили об этом в одном из своих интервью. Но ведь чем меньше на сцене реквизита, тем пристальнее я, зритель, его разглядываю.

– Наверное, мне ближе площадной театр, его стилистика. Мне нравится, когда все пропущено через артиста. Два человека будут говорить на сцене, и их будут слушать.

– Есть такие спектакли, например, «Скамейка» Александра Гельмана.

– И это в принципе высший пилотаж.

– Напоследок о музыкальных номерах. В «Женитьбе» артисты поют, танцуют, как во многих спектаклях Качаловского театра. Это дань традиций театра последних десятилетий? Или в «Женитьбе» это было принципиально важно, как краска?

– Давайте ваш вопрос разделим. Александр Яковлевич вообще любит музыкальность в театре, пластику и музыку, яркость – поскольку он ученик вахтанговской школы. В «Женитьбе» было мое принципиальное желание. Поскольку мы перенесли ситуацию в нереальность, ситуацию во сне (в спектакле много нереального, например, Кочкарев, появляющийся из-под земли, зонтики)… Конечно, я хотел, чтобы еще было что-то балетно-образное. Так появилась музыкальная структура спектакля.

– Интересны сцены с использованием двух лестниц по краям сцены…

– Мы их придумали, а потом поняли, что это – как в Исаакиевском соборе Петербурга.

– Вы воспринимаете, когда артист  что-то подсказывает вам как режиссеру?

– Это прекрасно, я всегда стимулирую их к этому. Я сам как актер могу до пятидесяти решений придумать.

Артист должен что-то приносить на репетицию. Это не значит, что у него есть окончательное решение по роли, но свою природу он должен в своей игре выразить.

Мы читаем сейчас «Дон-Кихота», пьесу Шварца. У нас застольный период. В пьесе много замечательных ролей.

– А кто режиссер-постановщик?

– Я. Пробую разных людей. Когда кто-то начинает читать, я вижу: да, он подумал, у него уже есть в голове предощущение какого-то персонажа. И это хорошо. Иногда, и даже очень часто, можно оттолкнуться от артиста. Если артист хороший, можно ему довериться.

– Я могу спросить, что для вас Дон Кихот?

– Можете. Это я. Это мы. Это театр. Все люди, которые занимаются творчеством – вопреки чудовищному миру, занимаются, в сущности, донкихотством. Потому что само наше существование: мы что-то пишем, что-то играем, и есть донкихотство. И если на нас посмотреть со стороны, тоже можно подумать, что мы идиоты, больные люди.

Конечно, мы не победим злого волшебника Фристона и весь ужас, который вокруг нас, и 60 каналов, с которых на нас льется помойка… Но мы же верим в это!

22 января в Малом зале театра им.В.Качалова в рамках проекта «Диалоги о театре» прошла встреча с народным артистом РТ, Ильёй Александровичем Славутским.

Встреча с ведущим артистом театра им. В.Качалова, исполнителем большинства главных ролей в спектаклях, прошедшая в это воскресенье показала, что артист имеет большое количество поклонников. За пятнадцать минут до начала вечера зал был переполнен, а народ все прибывал. Группами, парами, и поодиночке. Так, что пришлось поставить стулья, в виде короткого каре, не только в проходе, но и на импровизированной сцене. А некоторые зрители, встречая актёра, даже поднялись со своих мест и аплодировали стоя.

Такой тёплый приём, да еще «пламенная речь» Диляры Хусаиновой, представлявшей Илью Александровича зрителям, смутили актёра. Завлит театра, впрочем, без излишне пафосных интонаций, а как то просто, как давно всем известное и непререкаемое, назвала Илью Славутского человеком великой любви к театру, актёром большого таланта и огромной работоспособности необычайно органичным и убедительным в каждой роли, режиссером, несущим свою внутреннюю тему, ироничным и умным собеседником. Илья признался, что от волнения забыл слова вступительной речи и предложил без особых предисловий перейти к вопросам, интересующим зрителей. «Единственная роскошь-это роскошь человеческого общения»- процитировал Илья слова Антуана де Сент-Экзюпери из книги «Земля людей», — Так что давайте общаться!»

Откровенно говоря, уже с первых минут было видно, что мы имеем дело с опытным и талантливым оратором. Ибо, глядя на него,совсем не верилось в забывчивость от волнения, напротив, было впечатление, что всё, что мы видим (от жестов до подобранных в тон свитера ботинок) и слышим, тщательно продумано и срежиссировано автором. Так, сразу же за предложением общаться последовали слова, которые уж точно были «домашней заготовкой». То были размышления о том, что человек в современном мире, как никогда, одинок. Ему, человеку, испытывающему эмоциональную недостаточность, хочется, чтобы его тронули, задели его душу, дали повод выплеснуть эмоции. «Театр-это единственное место, где через рампу происходит подлинный контакт, — вдохновенно говорил Илья Александрович, — диалог человека с человеком, актёра и режиссера со зрителем, зрителя с актёром и режиссером, более того, автора пьесы с тем и другим». И как у настоящего оратора, к тому же человека, безусловно, «умного и ироничного» не всегда было понятно процентное соотношение шутки и правды в таких выражениях как: «Счастье для нашего города, что в нём есть такой театр, как наш!», «Я вам, зрителям, завидую. В отличие от вас, я лишён возможности смотреть спектакли с моим участием!»

Определенное актёрское кокетство звучало и в рассказе Ильи о детстве, в частности, в сетованиях о том, что композиционно его трудно выстроить в определенную линию из-за частых перемен места жительства, поездок на лето к бабушкам или на гастроли с родителями. Похоже, он был из тех редких мальчишек, что болезненно или равнодушно относятся к путешествиям. Впрочем, юного Печорина не особо впечатляли даже вояжи за границу: в Израиль и Америку, по программам продвижения одарённых детей. Без особого труда ему давалось изучение иврита или исторический курс «Нацистская Германия», как и общение с профессорами американского университета и жителями еврейского кибуца.

«Америка – это совершенно другой мир! Я не склонен по примеру М.Задорного говорить о примитивности американцев, но они точно другие! Если передо мной был математик, то его не стоило спрашивать, к примеру, где находится Австралия, — он это плохо себе представлял, – с улыбкой поведал Илья, — Мы изучали историю, геометрию, физику и местные ребята были крайне удивлены, что нам еще и известно как играть в волейбол. Более того, мы, даже не особо умевшие играть в эту игру, обыграли их, считающих себя профи в этом виде спорта».

По словам актёра, с третьего по девятый класс он учился в Ростове-на-Дону, где в театре работали его родители, в самой обычной школе. «Наш район, Пролетарский, считался особо хулиганским, хотя все хулиганства наши сводились к мелким шалостям. Но, побывав в Америке, я понял, что мы умеем весело проводить время в отличие от американских школьников. Это понимание пришло, когда после интригующего анонса: «Сейчас мы как похулиганим!», они долго и сосредоточенно опустошали стеклянные бутылки, а затем просто начали кидать их в мусорный ящик, где те со звоном разбивались! И всё!» В американцах Илью поразило то, как трудно они живут, как считают каждую копеечку, но как рационально организован у них труд.

«Я давно уже живу не сердцем, а головой», — пишет в своём журнале Григорий Александрович Печорин. «Актёр – совершеннейшая разумная машина, компьютер», – уверен Илья Александрович Славутский. «Как бы не душил я на сцене Дездемону, играя помутившие мой рассудок ревность и страсть, я помню о том, что мне нужно купить курицу к ужину. Вижу глаза зрителей, как сейчас вижу их, стоя перед вами. Как вот в данный момент вижу цветы в руках девушки и даже догадываюсь, кому она их принесла!»- пошутил актёр. Он признаётся, что театр, войдя в его жизнь не по его воле, а по желанию обстоятельств, перестал быть для него чудом уже в раннем детстве. «Все дети из школы шли домой, а я в театр, — рассказывает он, — Там, в гримёрке мамы я обедал супом из термоса, который она загодя приготавливала. Делал уроки и наблюдал, как с помощью грима и костюма тётя Маша становится Снегурочкой, а Василий Иванович Дедом Морозом. Как я мог верить в чудо, видя изнанку?! Впрочем, я уверен, что холодный нос на сцене, не беда, а преимущество по отношению к партнёру».

Как следствие такого прагматичного отношения к актёрской профессии, Илья отмечает отсутствие перегорания. «Бывает усталость, раздражение, неудовлетворённость результатом или процессом. Это как океан, существуют приливы и отливы. Но перегорания – никогда!».

Разговор о театре плавно перешёл к обсуждению мировой актёрской школы. Существует ли она? Можно ли научить быть актёром? Возможно ли, вручив «инструментарий» , получить мастера? Илья Славутский считает, что, скажем, в Америке, к школе Станиславского с его «я в предлагаемых обстоятельствах» относятся бережней, чем в России. «Обратите внимание, как играют многие голливудские актёры, это в чистом виде – Станиславский. Как они точны. Русский актёр всегда немного больше актёр, чем это нужно, в нём всегда сильно импульсивное, а то, что он делает — сродни чуду. А вот произойдёт чудо или нет – вопрос!»

И зло коренится уже в системе выращивания актёра, в методике его обучения, где поставленные задачи лишены глубокого анализа. «А играя, скажем, Шекспира, я должен знать исторический контекст происходящих событий, понимать его, — пояснил свою мысль актёр, — тогда и зритель будет его считывать. Пусть не на первых уровнях, пускай, на двадцать пятом, пусть не осознанно, но будет!» И это правда. Не в каждое интервью вошли слова Григория Дитятковского, поставившего в прошлом году в качаловском «Дон Жуана», в которых он признавался, что, работая над спектаклем, они, по инициативе Ильи, подолгу разбирали различные переводы Мольера, обсуждали события, происходящие в пьесе, и их мотивы с актёрами.

Главное, по мнению Славутского, чтобы актёр был умным. Именно ум помогает творцу дать глубину и объем роли, создаваемому образу. И опыт. «Нельзя делать то, к чему не готов», — уверен актёр. К нему самому понимание профессии пришло вместе с опытом. Его отец,Александр Яковлевич, под началом которого Илья и проходил обучение в студии при театре им.В.Качалова, впервые отметил, что Илья «становится актёром» лишь на дипломном спектакле. Это был «Том Сойер», когда Илье удалось обыграть неловкую ситуацию, созданную партнером по сцене. «Вообще от отца очень трудно услышать похвалу, — признаётся Илья, — А ко мне он особенно строг! Самое большое, что можно от него услышать это лаконичное «Нормально!»

Отвечая на вопросы зрителей, Илья Славутский много раз, напрямую или косвенно, возвращался к тому, что никогда не мечтал быть актёром, гораздо больше его всегда влекла режиссура. Подобно Печорину он быстро уставал от рутины. Его одноклассники вспоминают, что в школе, на уроках химии, ему становилось скучно, и он разыгрывал настоящие интермедии, в которых иллюстрировал химические процессы, за что не раз был выдворён из класса «химичкой». Сам он рассказывает, как мальчишкой расставлял на столе солдатиков и разыгрывал с ними спектакли военных действий, благо в 70-е все бредили подвигами. «У меня всегда в конце оставался один солдатик-герой, который потом долго и мучительно умирал!» — улыбается Илья.

Спокойное («Я отнюдь не отношусь к тем актёрам, которые хотят только главные роли и завидуют более удачливым коллегам» — слова Ильи Славутского) и осмысленное, и даже отстранённое, отношение к актёрской профессии, — с одной стороны, и стремление, быть может, даже не всегда осознанное, режиссировать всё и вся (за два часа встречи он раза три командовал зрителям: «Аплодисменты!»), пожалуй, действительно, сродни режиссёру. Даже его увлечение фотографией, скорее всего, не случайно. Именно её, а не видео, Славутский наделяет способностью зафиксировать сиюминутность спектакля, выражения лица и блеска глаз актёра в роли.

Илья Славутский – фотограф — известен в городе. А надо отметить, здесь у него есть своё, неординарное, виденье. Неоднократно в холле театра выставлялись его работы. Это что-то потустороннее, мистическое и чарующее… Умение «увлечь, очаровать, повести за собою» — вот, что считает главным Илья в профессии режиссера и уверен, что именно от режиссера зависит каким видят спектакль зрители.

Поставив в качестве режиссера несколько спектаклей, Илья не останавливается на достигнутом. На встрече он признался, в стадии «застольного периода» его постановка «Дон Кихота». «Мало кто в полной мере знает это произведение! – посетовал он, — Сервантес — один из тех авторов, что из реальной ситуации могут сделать фантазию, в которой невероятным образом сочетаются смех и слёзы». Себя Илья Славутский видит актёром – эксцентриком, ему близко творчество на грани трагического и смешного.

Забавно, но одна оголтелая зрительница, по всей вероятности, ярая поклонница не только Ильи, но и Людмилы Улицкой, задала ему вопрос: «Не думали ли вы поставить на сцене «Сонечку»?» Зрителям, видимо, свойственно проецировать свои фантазии на актёров. Я же, прокручивая в памяти слайды, с которых начался этот «Диалог о театре», где Илья Славутский был показан в разных ипостасьях, думала о том, что с радостью увидела бы Илью Александровича в роли Яго, Воланда или, быть может, Мефистофеля… Ибо есть в нём какой-то такой ген, воспринятый от насквозь театральных родителей.

22 января в Казанском БДТ имени В.И. Качалова состоялась очередная встреча в рамках проекта «Диалоги о театре» – с ведущим актером, режиссером, фотохудожником, народным артистом Татарстана Ильей СЛАВУТСКИМ.

Илья Александрович в роли самого себя был столь же искрометен, как и персонажи, которых он много лет воплощает на сцене Качаловского. Два с половиной часа общения пролетели незаметно. Говорилось о личном, о профессии, культуре... О том, как в ребенке из театральной семьи поразительно сочетались крайне застенчивый мальчик и балагур, которому всегда нравилось заставлять улыбаться окружающих… О том, что театр Ильи Славутского начался с одиночества, с минут, проведенных наедине с собой и книгами, в размышлениях и внутреннем разговоре. «Трамплином» для молодого артиста стал замечательный спектакль «Том Сойер», который так хорошо помнят казанцы. Именно в этой яркой и сложной роли Илья Славутский ощутил свою самодостаточность как артиста. Но это не стало поводом для самоуверенности, напротив, тогда он понял, что должен работать над собой непрерывно. По убеждению Ильи Александровича актер обязан выращивать в себе личность. Потому что театр – это своего рода «Дон Кихот», то есть один из последних оплотов честности, порядочности, нравственности, и те, кто служат театру, должны быть примером. Чтобы каждый раз, снова и снова, происходило это чудо встречи с прекрасным, ведь спектакль – это возможность создать новый маленький мир, более совершенный, чем реальный. По этой причине Илья Славутский, как он признался сам, все больше тяготеет к режиссуре. И уже начата новая работа над тем самым нестареющим сюжетом о бесстрашном идальго Ламанчском, который никогда не перестанет верить в свой высокий идеал.

Вчера вечером, 22 января, на малой сцене Казанского академического русского большого драматического театра имени В. Качалова актер, фотограф и режиссер – народный артист Татарстана Илья Славутский провел творческую встречу.

Артист превратил вечер в импровизированный моноспектакль. Отвечая на вопросы зала, то и дело отвлекаясь, он погружался в воспоминания и рассуждения о вечном.

К слову, зал едва смог вместить всех собравшихся. Встреча получилась насыщенной и очень театральной. Было много юмора и здоровой иронии, присутствовали жесты артиста, который, казалось, пробовал на вкус новую роль, разыгрывая любимую трагикомедию. Илья Славутский в течение трех часов будто бы препарировал профессию, разъясняя зрителю, зачем был нужен и какой должен был произвести эффект тот или иной жест.

Правила собственной игры он установил сразу. «Я все время говорю и продолжу повторять: "Как мне кажется". Не хочу казаться истиной в последней инстанции. Все, что я сегодня скажу, – это только то, как я вижу. Верить ли мне или нет – это ваш выбор», – предостерег артист.

«Было бы нелепо отрицать, что вы меня совсем не знаете. Вы видите меня каждый вечер на сцене. Говорить, что Петруччо или Дон Жуан – это не я, тоже будет не совсем верно. Это часть меня: моя психофизика, мой голос, мой мозг, который работает. Но, тем не менее, это не все. Есть много вещей, о которых я не говорю ни с кем. Поскольку у нас сегодня такая игра, тихий разговор, я готов вам отвечать», – заметил он.

«Я, конечно же, готовил речь, некое вступительное слово, но сейчас я его забыл, – пожав плечами, шутливо отметил актер. – И это первый подобный случай в моей жизни. Пускай этот вечер будет чистой воды импровизацией для меня и для вас. Антуан де Сент-Экзюпери говорил, что единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения. Давайте сегодня в полной мере этой роскошью и воспользуемся».

Илья Славутский это человек, у которого никогда не было жизни вне театра. Театр вошел в жизнь Славутского помимо его воли: он родился в семье режиссера, ныне – директора и художественного руководителя Качаловского театра Александра Славутского и актрисы Светланы Романовой. Как отметила завлит театра Диляра Хусаинова, он стал человеком величайшего трудолюбия, верности и уважения к своей профессии.

Вечно что-то замышляющий, он ценит импровизацию на сцене, в которой органичен и убедителен. «Мое амплуа – эксцентрический артист. Эксцентрика – это когда человек сочетает в себе смех и слезы, когда трагедия может быть смешной, а смешное – трагичным. Вот это интересно», – пояснил Славутский-младший.

«Я вам искренне завидую каждый вечер: как артист я лишен радости смотреть спектакли со своим участием. Если говорить серьезно, то я всегда находился по другую сторону занавеса и с малых лет знал, что Дед Мороз – это не волшебник, а дядя Федя. В этом есть и трагедия: я всегда понимал, из чего и как все это волшебство изготавливается. Мы, актерские дети, приходя на сказку, смотря спектакль в 60-й раз, искренне радовались, но знали, что там, на сцене, мама и папа».

«В детстве после школы я шел не домой, я шел в театр, – вспомнил Славутский. – В гримерке на столе лежал заранее заготовленный для меня термос с супом. Я делал уроки, дожидался маму. Папу я вообще редко дожидался. Папу редко дожидаюсь до сих пор. Это ужасно». «Я много жаловаться буду на всех сегодня, – пригрозил артист. – Из школы – в театр, из дома – в театр, из театра – в театр. Мне сложно это описать даже с композиционной точки зрения. Это разные города, театры: Ростов-на-Дону, Чита, Озерск, Челябинск, каждое лето поездки с родителями на гастроли – это еще один или два новых театра. И я с трудом вспоминаю, что и за чем следовало. В памяти живет рассыпанная мозаика, эмоции».

Отчетливее всего в памяти артиста запечатлелся Ростов, где он провел школьные годы: «Помню рынки, закаты, Дон. Сочный город, где цветут дикие абрикосы, а по улицам разливается сладкий запах. Город, где все очень быстро разговаривают. Мне до сих пор иногда кажется, что здесь все так медленно, расслабленно. Ростов чуть-чуть похож на Одессу – совершенно особая субстанция. Город очень южный, в котором зима – 0 градусов. Когда приехал в Казань и наступила зима, я подумал, что это конец. Представить себе не мог, что бывает так холодно».

Удивительно, но при всей близости к театру мысль о том, чтобы связаться с ним, Илье Славутскому пришла только в выпускном классе: «Во мне родилось желание что-то создавать: я стал делать стенгазету, писать поздравления. Мои порывы стали обретать форму, мне стало нравиться, что эти порывы могут быть инструментом воздействия на людей, приносить мне радость и удовольствие».

По его словам, ребенком он был очень стеснительным. «Возможно, это даже было проблемой. Заставить меня позвонить в "09" и спросить что-нибудь было практически невозможно. Надо мной очень издевалось нынешнее художественное руководство: заставляло звонить», – рассказал он.

К 16 годам Илья Славутский успел прожить несколько лет в Израиле и Соединенных Штатах, выезжая из России по образовательным программам для одаренных детей.

«В Израиле дети, проходя конкурсный отбор, поступали в школу, затем в институт и принимали гражданство. Цели оставаться там у меня не было, но я уехал и год – весь девятый класс – пробыл там, скорее вытерпел. Приехал на каникулы домой и остался на Родине, чему был очень рад», – рассказал он.

«Я человек глубоко русский – не в смысле национальности, а в смысле принадлежности к культуре. Для меня до сих пор удивительно, как человек, который знает культуру своей страны, может ее покинуть. Уехать для того, чтобы жрать там апельсины подешевле или машину купить – мне это не близко. Как бы хорошо ты не знал язык, ты все равно будешь чужим. Это трагедия: будучи вырванным из своей страны, быть счастливым невозможно», – заметил артист.

«В Америку я тоже попал по программе, учился в Western Kentucky University. С детьми там занимались профессора университета по разным направлениям. Я выбрал курс истории нацистской Германии. Это был очень интересный опыт, Америка была для меня потрясением. Представляйте, что в 90-е годы было у нас в стране? И после этого попасть в этот другой мир было чем-то невероятным. Но уже через десять минут я понял, что жить здесь никогда не буду. Я не склонен так примитивно шутить, как Михаил Задорнов, что американцы тупые. Но то, что они другие, – это факт. Есть в них некая ограниченность. Там, если человек гений математики, то где Австралия, он уже не знает. Страна безумно интересная, красивая – эти просторы, горы и леса, реки, города. Я был в Вашингтоне и Бостоне, и это было здорово», – подчеркнул актер.

Вернувшись, Славутский не планировал быть артистом. Как объяснил он сам, ему нравилось делать то, что делает папа. Хотелось быть режиссером – и сейчас ему эта деятельность нравится больше. Актерская профессия должна была стать лишь этапом. «Закончив школу в 16 лет, я был слишком молод для того, чтобы поступать на режиссуру, не было жизненного опыта. Поступил на актерский, закончил курс РАТИ (ГИТИС) при нашем театре, уже позже заочно учился на режиссера. Немного задержался я в этой профессии и сейчас, наконец, занялся режиссурой. Теперь я готов, теперь не только мне есть, что сказать, но я знаю, как это сделать. Как сделать так, чтобы вы меня понимали», – пояснил он.

Вопросов из зала в этот вечер было действительно много. Так, гости узнали о том, что артист вообще не видит в современном российском кино талантливых работ, всерьез увлечен фотографией, а все работы, украшающие холл Качаловского, – его авторства. В театре он играет еще с 1996 года. Неудивительно, что основной темой в малом зале Качаловского вчера стала актерская профессия.

«Актер – совершеннейшая разумная машина. Есть эмоциональная природа, необходимая актеру, но руководит всем этим голова от и до. Как бы я сейчас ни был разгорячен, как бы ни душил сейчас, к примеру, Дездемону, я помню, что сегодня спектакль снимают, я знаю, как здесь точно падает свет на Дездемону, которую я душу, я точно помню, что происходит и какова задача режиссера. И в этом смысле в голове актера сосуществуют несколько человек: исполнитель, внутренний режиссер и тот, кто этих двоих контролирует», – сказал Славутский-младший.

«Кто-то, наверное, думает, что актерская игра – это чистая экспрессия и выплеск эмоций, и такие артисты есть, но это не актер, это идиот. То, что мы делаем на сцене, – совершенно сознательное использование инструментов. Мы, нормальные люди, ничего не изображаем на сцене. Понятно, что тексты мы знаем, но каждый раз это новая жизнь на сцене, каждый спектакль. Мы знаем, что будет в следующую минуту и одновременно не знаем. Существуют тысячи возможных вариантов действия. Высшая ценность актера на сцене – в его живом исполнении», – подчеркнул он.

У Славутского, кажется, не возникает сомнений в том, что его профессия – своеобразная миссия: «Театр единственное сейчас место в мире, где существует подлинный человеческий контакт, настоящий диалог человека с человеком – актера со зрителем сквозь образную раму. Каждый вечер происходит диалог режиссера с залом и, что самое главное, ваш диалог посредством нас с Шекспиром, Мольером, Чеховым, Гоголем и Достоевским. Я думаю, что большего чуда не происходит нигде».

«Мир, в котором мы живем, как мне кажется, испытывает острый дефицит и потребность в диалоге. Когда человек человека, слышит, понимает, чувствует. Наука подарила потрясающие открытия – телевидение, интернет, наши гаджеты, которые по идее, наверное, должны были способствовать коммуникации. И вроде бы так оно все и есть, но, как мне кажется, происходит нечто обратное. Человек становится все больше одиноким и испытывает эмоциональную недостаточность. Ему хочется тепла, человеческой ласки, хочется того, чтобы его задевали за живое. Та любовь к театру, которая существует и, как мне кажется, сейчас все больше возрастает, связана именно с этим одиночеством», – полагает актер.

«Диалоги о театре». Так назван цикл творческих встреч с ведущими артистами качаловского театра, посвященный 225-летнему юбилею со дня выхода первого спектакля. На Малой сцене театра прошёл очередной, четвёртый по счёту, творческий вечер, на этот раз в обществе народной артистки России и Татарстана, лауреата Госпремии РТ им.Г.Тукая Светланы Романовой.

Первоначально встреча со Светланой Геннадьевной Романовой была запланирована на 18 декабря, в какун дня рождения актрисы. Однако, её пришлось перенести в связи с выпуском премьерной постановки «Женитьбы» — комедии Гоголя, которой, театр порадовал своих зрителей в канун нового года. 8 января, после нескольких тёплых дней, ударили Рождественские морозы. Так что на встречу с актрисой, надо полагать, пришли не просто желающие, но жаждущие общения, зрители.

Качаловский – театр, в котором всё продумано до мелочей. Нельзя сказать, что в декорациях «Женитьбы» Светлана Романова смотрелась органично. Казалось бы, что общего между несерьёзными картинами, изображающими перевернутый с ног на голову Петербург, где у самого пола художник изобразил облака, а Зимний, Исаакий, шпиль Петропавловки, корабли и мосты вверх тормашками свисающими с потолка, и актрисой в почти строгом пиджаке с идеальной причёской?! Однако, выдержав чёрно-белую гамму и надев бриджи, со слегка легкомысленными рюшами по низу, актриса сумела не слиться, и, в то же время, точно угадать единственно-верный стиль.

«Светлана Романова-человек , берущий в плен своей искренностью, неравнодушный, и в жизни, и на сцене», — эти слова Диляры Хусаиновой, зав.лита театра, представляющей героиню, могли бы стать эпиграфом вечера. Светлана Геннадьевна, и впрямь, ни на минуту не присела в уютное кресло за столик с красивым букетом цветов, что были приготовлены для неё заранее. Так и простояла два часа, лицом к зрителям, часто обращаясь то к одному крылу зала, то к другому, спрашивая: «Помните это?» или «Вы согласны?» И, действительно, пленила всех своей искренностью. А разговор, начавшись, как водится, с биографии актрисы, пошёл о театре, о поэзии, о жизни, о времени и о нас во времени. Прожив 64 года, а актриса гордо заявляет, что не стыдится своего возраста и не понимает людей, которые стесняются назвать дату своего рождения, она оказалась свидетелем многих перемен и событий в политической, и не только, жизни страны.

«Я всегда говорю, я человек счастливый, потому что, сколько себя помню, всегда знала, что буду актрисой, — говорит Светлана Романова, — Ощущала миссию развеселить кого-то, сделать приятное». Хотя, в семье, где родилась и выросла девочка, не было никого, кто был бы связан с культурой. Дед играл на ложках, а отец, профессиональный военный, очень любил марши, которые часто звучали в доме Романовых, и сам гениально пел «Славное море, священный Байкал». Но кто на Руси не поёт и не играет?! Однако, уже четырёхлетней девочкой Светлана, приклеив себе «ногти» из лепестков ромашек, подражая певицам, «ходила по дворам» и пела песни всем тем, кто хотел её слушать. Играла в домашнем театре прочитанные в книгах и придуманные истории. Семь лет посещала театральную студию при Дворце пионеров, где всё было организовано с советской основательностью: детские коллективы делились на младшую, среднюю и старшую группы, преподавались хореография, сценическое движение, речь и вокал. Играла Павлика Морозова, злую мачеху в «Белоснежке», в «Чипполино» графа Вишенку.

Позднее, уже в настоящем театре, ей не раз приходилось играть мальчиков. «Тогда, почему-то мальчиков на сцене играли девушки», — признаётся она. С этим фактом в жизни Светланы Романовой была связана любопытная история, имеющая шансы стать основой рассказа. Влюблённый в неё со школы, юноша, приехав в Челябинск, где она училась и играла в театре, попросился на её спектакль. Как назло, в тот день она играла мальчишку, помешанного на розыске кладов, похожего на Тома Сойера. Незадачливый воздыхатель сбежал с первого действия. «И я больше никогда его не видела! — улыбнулась актриса, — знаю только, что его жену по случайности, или нет, зовут Светлана Романова».

А встреча, которую актриса, опасаясь высокопарных слов, осторожно назвала «судьбоносной», в её жизни произошла позднее. В Челябинске со своими спектаклями оказался молодой режиссер Александр Славутский, создавший молодёжный театр при горкоме комсомола. Спектакли произвели в городе сильное впечатление. Молодая, подающая надежды, актриса пришла показаться. Но случилось так, что Светлана Романова показалась молодому человеку(здесь каламбур), не только, как актриса, но и как женщина, более того, сегодняшний худ.рук казанского театра им.В.Качалова называет её не только женой, но и соратницей. Поневоле вспоминается ставшее крылатым выражение: «Чтобы стать женой генерала, нужно выйти замуж за лейтенанта».

«Кто-то может сказать, что роли я получаю по блату. Но в театре нельзя работать иначе, как каждый раз, начиная с нуля, – уверена актриса, — Каждую роль, и каждый спектакль заново. Театр – это боль. Нервы актёра, как правило, обожжены, а нервная система моментально отзывается на раздражители. Я согласна со словами, некогда сказанными Львом Додиным, что у настоящего актёра «низкий порог болевой чувствительности». У обычного человека с годами чувства притупляются, ему уже стыдно громко хохотать, пуститься в пляс, петь или бегать по лужам, но для актёра притупление чувств смерти подобно».

Своё неравнодушие к жизни и к актёрской профессии Светлана Романова в течение вечера продемонстрировала не однажды, откровенно рассуждая о вещах, которые её возмущают. Например, она с юности влюблена в поэзию Марины Цветаевой. Много читала о ней. Её близкие, даже в самые тяжёлые времена привозили ей из разных городов тома стихов и всё, что касается биографии поэтессы. Как поклонницу таланта и почитательницу трагической судьбы одной из величайших поэтов и прозаиков XX века, Светлану Геннадьевну возмущают «грязные сплетни» о Марине Цветаевой. Например, о том, что та была плохой матерью или любовницей мужа хозяйки дома, куда была определена на постой. Актриса настолько «больна» судьбой поэтессы («Я редкий день не подумаю о ней!» — сознаётся Светлана Геннадьевна), что в декабре 2012 года выпустила моноспектакль «Последний день», где через призму стихов Цветаевой постаралась показать мироощущение женщины-поэта, вынесшей на своих плечах много горя и принявшей решение прекратить эти муки ценою смерти.

Говоря о поэтах советского периода, Светлана Геннадьевна отметила, что, несмотря ни на что, они любили свою родину. В подтверждении этому она прочла стихотворение И.Бродского «Ни страны, ни погоста». «К равнодушной отчизне прижимаясь щекой», тот мечтал умереть на Васильевском острове, где вырос и знал каждую линию острова, как себя. Несправедливости тех времен коснулись и семьи актрисы. Отец Светланы Геннадьевны был военным. На встрече со зрителями Светлана Геннадьевна прочла из томика 1946 года,( некогда принадлежащего её отцу, даже закладка сохранилась), стихотворение К.Симонова «Майор привез мальчишку на лафете». В нём, как нельзя лучше, отображена судьба будущего отца актрисы. Во время войны в бомбёжку он был потерян матерью, подобран советскими солдатами. В качестве «сына полка» прошёл с ними самые ожесточённые, Курскую и Сталинградскую битвы, а в 44-ом был определен в Суворовское училище. «Я «капитанская дочка»-отец долгое время был комендантом гарнизона. В нашей семье был культ армии», — уверенно говорит актриса. Но в 1962 г. её самозабвенно преданный армии отец стал жертвой глобального сокращения войск по приказу Хрущева. Тогда миллионы военных в один миг, оказавшись не у дел, остались ещё и без крова. И между тем, Светлана Геннадьевна с благодарностью вспоминает то время. Неоднократно за вечер, рефреном звучат её слова: ««Я родом из СССР». В них грусть по тем временам, когда двери домов не запирались, а соседи были самыми близкими людьми, когда не проходили мимо плачущего ребенка или подскользнувшейся на льду женщины. «Сейчас много говорят об этом времени и очень жестоко говорят. Я не утверждаю, что все было идеально, – эмоционально говорит актриса. — В любом времени хватает, и бед, и радостей. Но сейчас до такой степени затоптали это время. А я вспоминаю его с радостью. То, чего не хватает сейчас, в тогда было достаточно: доброты, милосердия и внимания».

Она с теплотой вспоминает и комсомольскую юность, когда работала в детском оздоровительном заведении «Лесная школа» няней, как ночи напролёт пересказывала детям прочитанные книги, вот где пригодились актёрские способности. «Мальчики, почему то именно мальчики, очень полюбили «Алые паруса», просили меня пересказать книгу Грина еще и ещё, – вспоминает актриса, а затем добавляет со смехом, — Эту историю я рассказывала в стиле индийского кино, наверное, но им нравилось!» Так же с улыбкой вспоминает она и о том, что за то, что дети не высыпались и клевали носом на уроках, её уволили из санатория, и как мальчишки бежали за автобусом, отвозившим её в город.

Зато с возмущением говорит актриса о тех актёрах, которые, смакуя, рассказывают в телепередачах о том, как напиваются на праздниках и выходят на сцену. «Это грязная ложь! – отрезает она, — Я не понимаю, зачем они так дискредитируют в глазах людей профессию актёра. Театр-это в первую очередь дисциплина! По крайней мере, в нашем театре, да и везде, где мы работали с Александром Яковлевичем (Славутским-прим. автора), никогда такого не было, а если и случалось, то однажды, больше этот человек в театре не работал». Другое дело, что театр, по мнению Светланы Романовой, оказывает чудотворное влияние на человека, мобилизует его и даже излечивает. «Сколько раз я выходила на сцену с высоким давлением, – делится Светлана Геннадьевна, — бывало даже, что вызывали «Скорую» и врачи оставались на первые минуты спектакля, чтобы удостовериться, что мне не станет плохо на глазах у зрителей. Я читала воспоминания сына академика Павлова, в них он пишет, что тот намеревался, но не успел, исследовать особенности нервной системы артистов, он считал их исключительными людьми, достойными изучения». И, если верить великому учёному, изучать актёров качаловского театра зрителям не надоест. Благо, что «Диалоги о театре» в качаловском еще не достигли своего зенита. Ближайшая, с артистом театра Ильёй Славутским, предстоит 22 января. Не пропустите!

На творческой встрече ведущая актриса Качаловского театра рассказала о том, как рвалась защищать Фиделя Кастро и переживала человеческое равнодушие.

Накануне вечером, 8 января, в малом зале Русского драматического театра им. В. Качалова прошла творческая встреча с его ведущей актрисой Светланой Романовой. Чувственная, бойкая, живая – она в одно мгновение увлекла гостей и провела преданных театралов по страницам собственной истории. Артистка поведала залу о дерзких порывах юности, нюансах профессии и жестокости настоящего времени.

«Я всегда говорю, что я человек счастливый потому, что я всегда знала, что буду актрисой. Помню себя с четырех лет. Не хотелось бы употреблять слово "выступать" – звучит слишком громко. Но с раннего детства я чувствовала в себе какую-то миссию. Мне хотелось играть, вызывать чувства у людей. И это получалось само собой. В детстве, отрочестве и юности у меня не было проблем с выбором профессии. Не было никаких озарений, я просто знала», – настояла она.

Семья у Светланы Романовой была совершенно нетеатральная. Но и отец с матерью, и дед всегда были неравнодушны к творчеству. В узком кругу родных и близких распевали «Славное море – священный Байкал» Давыдова и даже ставили домашние спектакли. Будущая прима Качаловского была пионеркой, с третьего класса и до самого окончания школы все свободное время отдавала урокам сценречи, вокала и хореографии. Сомнений не возникало: надо было поступать в театральное.

Рядом с Челябинском, где в то время жила артистка, удачно располагалось Свердловское театральное училище (ныне Екатеринбургский государственный театральный институт – прим. Т-и). Совсем юная девушка, зачитав перед приемной комиссией кусок из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго, как водится, несколько басен и стихотворение популярного на тот момент советского поэта Эдуарда Асадова «Как цыгане поют – передать невозможно», успешно прошла три конкурсных тура. «На третьем туре передо мной выступал мальчик, он читал Есенина. В этот день председательствовала дама с не очень приятным, как сейчас помню, лицом. Она ковыряла в зубах спичкой. Мальчик начал заикаться. Он заикался так страшно. Я думала, у него случится припадок. Я встала и сказала этой даме, что неприлично ковыряться в зубах. До сих пор помню ее удивленное лицо: "Как ваша фамилия? Начинайте читать". Я назвала себя, вышла, посмотрела на нее и заявила: "Вам я читать не буду!". Я ушла. Что-то оборвалось в тот момент внутри. Для меня это стало страшным событием, – призналась артистка. – Я решила, что никогда больше не переступлю порог театра. Женщина со спичкой в зубах поставила крест».

Светлана Романова пошла другой дорогой – решила поступить в физмат, хотя ничего в математике не понимала. В итоге учиться там все же не стала. Через какое-то время 17-летняя девушка с подачи комсомольской организации и вовсе оказалась ночной нянечкой в загородной школе-интернате для слабых здоровьем детей. По ночам Романова рассказывала ребятам истории и сказки, иной раз забывая про время. Читки часто заканчивались с рассветом, а увлеченные дети на утро просыпали занятия, за что девушку и «попросили» оттуда.

С выбранной еще в детстве дороги ей все-таки свернуть не удалось. Случайно узнав об открытии Челябинского института искусств, Светлана Романова успешно поступила и окончила его в 1974 году. Преподавали ей, как вспоминает артистка, корифеи театральной сцены, мастера своего дела, из института студенты выходили за полночь и действительно, что называется, «пахали». Именно тогда студентка Романова пришла на спектакль будущего наставника, супруга и соратника, режиссера Александра Славутского. С воспоминаниями о студенческой жизни артистку посетила ностальгия по советским временам, устоям, в которых она выросла и состоялась.

«Я родом из СССР. Сейчас очень много говорят об этом времени и очень жестоко говорят. Я не утверждаю, что все было идеально. В любом времени хватает и бед, и радостей. Но сейчас до такой степени затоптали это время. Я жила в это время и вспоминаю его с радостью. То, чего не хватает сейчас, в том времени было достаточно: доброты, милосердия, внимания. Двери не закрывались, а соседи были самыми близкими людьми. Если ключик лежал под ковриком, об этом знал весь двор. Говорят, такие дураки были в то время люди, во все верили. Да, я хотела поехать на Кубу защищать Фиделя Кастро, хотела. Дурь! – признала она. – Но сейчас не хватает этой дури. Люди никого не хотят защищать, и вообще безразличны».

В Качаловском Светлана Романова играет 1995 с года, она уверяет, что этот театр – настоящий дом, каждая роль – родная. Как и 40 лет назад она по-прежнему волнуется каждый раз, выходя на сцену, открывая новый текст. «Я и сейчас стесняюсь, когда меня спрашивают о моей профессии, как-то неловко называть ее. Мне кажется, что сказать: "Я актриса" – это все равно, что сказать: "Я красавица". Это такое высокое слово, к нему надо стремиться».

«Профессии актера никогда нельзя научиться, никогда. Верьте – не верьте, но запомнить текст – это ерунда. Можно безупречно знать свою роль, но каждый спектакль все равно начинаешь с нуля. Меняется зритель, меняешься ты сам. Неспокойно, тревожно каждый раз: а если не получится, а если не сможешь? Актер должен переступать через себя, даже если речь идет о здоровье, находить внутренние резервы. Но нервная система должна быть восприимчива, болевой порог должен быть низким. В детстве мы все верим в чудо, во что-то играем, с годами это чувство притупляется. Ну, не побежите же вы сейчас по лужам, не будете снег жевать, даже если очень хочется. Это же не солидно, мы взрослые, – объяснила Романова. – А актер должен и по лужам бегать, и снег жевать, и звезду с неба ловить. Главное – сохранить внутреннего ребенка».

В последнее время артистка заинтересовалась творчеством и личностью Иосифа Бродского, она зачитала залу стихотворение «Ни страны, ни погоста...» и пояснила, что такая трудная, противоречивая судьба не может оставить равнодушным. Бродский понял суть своего времени и, несмотря на преследования, по-настоящему любил, болел за свою страну. Особенное место в мире Светланы Романовой вот уже 40 лет занимает Марина Цветаева. По просьбе артистки в 2012 году моноспектакль по стихам поэта вошел в репертуар Качаловского.

«Сказать: "Я люблю Марину Цветаеву" – как-то пошло, хотя Земфира так поет. Редкий день, когда бы я о ней не подумала. Судьба ее меня волнует. Каждый день я думаю об этом человеке, о ее изумительных, прекрасных детях, о ее судьбе – страшной, трагической. Еще в Челябинске мне кто-то подарил сборник Марины Ивановны Татарского книжного издательства, тогда я, скорее всего, не понимала всего, но с тех пор я обращаюсь к ней. Многие даже не знают об этой страшной судьбе, страшной гибели, представляя ее румяной гимназисточкой. Это поэт, который каждый раз будет открывать что-то новое. Постичь ее глубину, осмыслить полет ума, я не смогу до конца».

Последней премьерой уходящего года в Качаловском театре стала «Женитьба» Николая Васильевича Гоголя. Спектакль, поставленный Ильей Славутским, идет на малой сцене, и это максимальное приближение к зрителю усложнило задачу актеров.

«Женитьба» «женихов»

Гоголь писал «Женитьбу» долго — 9 лет, отвлекаясь на «Ревизора». Поначалу, по его замыслу, действие разворачивалось в деревне, в среде помещиков, и комедия называлась «Женихи». Позже автор перенес действие в Санкт-Петербург, а невесту сделал купчихой. И название поменял на «Женитьбу».

Премьера «Женитьбы» прошла в 1842 году в Александринском театре, а через год — в Малом. Обе постановки не имели большого успеха, хотя в Малом в роли Подколесина выступил Михаил Щепкин. Причина не неудачи, а именно неуспеха, крылась, скорее всего, в том, что в «Женитьбе» Гоголь несколько опередил зрительские вкусы. Ведь «Женитьба» при всех признаках бытового сюжета все же включает и элементы фарса, и сарказм, и те самые невидимые миру слезы, которые прячутся за смехом. Иначе Гоголь не был бы Гоголем. В этой своей пьесе Гоголь как бы предварил Островского, чье время еще не пришло.

Дальнейшая сценическая судьба «Женитьбы» сложилась очень благополучно, и спектакль по этой гоголевской пьесе есть в репертуаре многих театров. Действительно, пьеса очень «актерская», образы выписаны автором так выпукло, с такой иронией, что неудача при воплощении артистом практически исключается.

«Женитьба» в Качаловском театре — стильный спектакль, который не очень привязан к определенному историческому периоду. Он словно вне времени. Это «совершенно невероятное событие» могло произойти в любое время и в любом месте.

На малой сцене нет занавеса, и когда зритель входит в зал, в кресле-качалке мирно дремлет некий господин, закрыв лицо газетой, у ног его спит еще один. Это Подколесин (Илья Петров) и его слуга Степан (Владимир Леонтьев). Итак, кресло-качалка и разбросанные по полу подушки, а затем в доме у Агафьи Тихоновны несколько стульев — вот и все скромное оформление спектакля (сценограф Игорь Четвертков). Правда, есть еще задник, расписанный в духе Гоголя, то есть весьма фантасмагорично.

Костюмы в спектакле (художник Елена Четверткова) тоже условны, автор не копирует одежду определенного периода позапрошлого века. Обращает на себя внимание одна деталь — зонты, с которыми появляются персонажи. Это некий символ неустойчивости и неопределенности. Словно сейчас подует «ветер перемен», и в окно прыгать будет не нужно. Можно просто улететь. Улететь от этой скучной и какой-то нерадостной жизни.

«Без любви жить холодно»

Илья Славутский ставит спектакль про одиночество — фатальное, захлестывающее. Про одинокие, потерянные глаза Агафьи Тихоновны (Елена Ряшина), которая хочет не мужа-дворянина, а просто мужа, просто живую душу рядом. Эта перезрелая (по тем временам) одинокая богатая барышня ищет любви, сама, возможно, не осознавая и не давая себе отчета в этом. Потому что, как через несколько десятилетий скажет одна из героинь Островского, «без любви жить холодно».

Режиссер спектакля хорошо чувствует Гоголя, его особую поэтику, его боль за «маленького человека». И женихи, приходящие к Агафье Тихоновне, хотя они и ловцы приданого, в спектакле качаловцев — вполне милые, одинокие люди. И хотя мы смеемся над ними, но и сострадаем им тоже. Сострадаем их наиву, как у Анучкина (Алексей Захаров), даже нахрапу, как у Яичницы (Александр Малинин).

«Суждены им благие порывы, но свершить ничего не дано», — вот фраза, которая многое объясняет и в пьесе Гоголя, и в спектакле Ильи Славутского. Подколесин — это вариация на тему Обломова. Его первое появление — в халате, в кресле-качалке — вот подсказка. Для него есть вещь, пострашнее одиночества, — это перемена жизни, ему «свершить ничего не дано».

Когда он понимает, что нужно сделать шаг, что женитьба — это навсегда, и жизнь будет совсем иная, ему становится страшно, все новое пугает. Уж лучше позорно бежать — в окно, на извозчике за гривенник. Жаль, что Илья Петров не очень точно передает этот момент понимания угрозы новой жизни у Подколесина, этой привычной для него рефлексии. Впрочем, возможно, в последующих спектаклях ситуация изменится.

«Женитьба» — второй спектакль Ильи Славутского-режиссера. Уже в первой его постановке — в «Мышеловке» Агаты Кристи (прямо скажем, в не самом топовом драматургическом материале) обнаружилась одна из сильных его сторон: он очень хорошо умеет раскрыть актера. Вот и «Женитьба» — это россыпь прекрасных актерских работ. От Агафьи Тихоновны, Кочкарева (Марат Голубев), свахи (Надежда Ешкилева) до крошечной, практически без слов, роли Дуняшки (очень заразительная Алена Козлова).

Но есть две актерские работы, которые стоит выделить особенно. Это купец Стариков (Илья Скрябин) и морской волк Жевакин (Виктор Шестаков). И если у Скрябина (очень выросшего профессионально за последние несколько сезонов) герой обладает всей полнотой мужского обаяния, некой харизмой надежности и правильности, в нем есть и мужская щедрость, и трогательная застенчивая влюбленность, то Шестаков показывает квинтэссенцию гротеска. В Жевакине так легко переиграть, сбиться на комикование, но нет! Шестаков точен, органичен, его гротеск «породист». Его Жевакин так смешон и самоуверен, что его хочется пожалеть.

Нельзя сказать, что Илья Славутский поставил смешной спектакль, хотя зритель, конечно, временами смеется. Но когда взгляд спотыкается о потерянные глаза Агафьи Тихоновны, смеяться не хочется. Когда уходят изгнанные женихи, тоже как-то не очень весело. Но временами все же смеемся, это правда. Над чем? Над собой, наверное.

Всего чуть больше месяца прошло после премьеры спектакля «Укрощение строптивой» в Казанском БДТ им. В.И. Качалова, а театр уже представил зрителям новую работу – гоголевскую «Женитьбу». Событие («совершенно невероятное!») особенно ждали поклонники Ильи СЛАВУТСКОГО, который снова заявил о себе как режиссер-постановщик.

Спектакль публика приняла с большим одобрением. Любимое и наизусть знакомое многим произведение осталось в целостности и сохранности, в чистоте своей филигранной драматургии и неповторимого языка. Зрители же более молодого возраста, которые еще не стали поклонниками этой бессмертной истории, решая, идти ли на спектакль, могут польститься многим. Постановка очень музыкальна, легка и, если можно так сказать, воздушна. Она помогает дышать более свободно, улыбаться, смеяться и испытывать светлую грусть, что бесспорно – особое удовольствие. В конце премьерного дня 27 декабря Илья Славутский поделился своими чувствами и размышлениями.

Илья Александрович, Вы довольны тем, какой резонанс получила новость о грядущей премьере? Все-таки в театре имени Качалова за последнее время произошло столько событий, что на всех внимания могло не хватить…

– Я ощутил огромный интерес к нашей работе. И, уверен, дальше он будет только расти, произойдет еще больший контакт со зрителем. Хотя и сейчас успех феерический, что, конечно же, радует. Нужно понимать: материал очень непрост, Гоголь – автор сложнейший. Казалось бы, смешная комедия, но и бесконечно грустная пьеса. Она трагикомична, а это жанр сложнее всего выразить. Я видел много «Женитьб» в своей жизни, и, знаете, часто из пьесы делают этакую глупенькую комедию. Мы же стремились создать глубокую, серьезную вещь. Потому что так написал Гоголь. Это вовсе не шутка. В форме иронии поднимаются очень глубокие и даже страшные вопросы. Об одиночестве, о возможности или невозможности счастья... И то, что в нашем спектакле случились попадания в роли, столь непростые и неоднозначные – это серьезная победа. Я этим очень доволен, безусловно. Работами Ильи Петрова – Подколесина, Елены Ряшиной – Агафьи Тихоновны, Марата Голубева – Кочкарева, Виктора Шестакова – Жевакина, Алексея Захарова – Анучкина и других артистов. Они абсолютно органичны в своих персонажах, что заслуживает большого уважения.

Многие современные режиссеры, берясь за классику, любят «приправлять» ее инсинуациями из сегодняшней жизни…

– Я специально этого не делал. Потому что в самом Гоголе столько точных, актуальных вещей, что дай Бог нам их все понять. Перед артистами была поставлена задача – приблизить максимально героев к себе. Думаю, благодаря этому и удалось добиться эффекта, что люди в зале плачут и смеются. Потому что важно не потешаться над какими-то дураками, а

понять, что это мы и есть. Мы также одиноки, также хотим счастья, порой наивны, смешны, глупы или честны. Оттого классика вечна, ее материал не устаревает. Когда произведение дает пищу для размышления, люди будут к нему обращаться снова и снова. Так что для «Женитьбы» можно сделать еще 500 вариантов постановок и на этом не остановиться.

Вы продолжите в ближайшее время работать как режиссер?

– Сейчас вплотную принимаемся за подготовку ретро-концерта «Когда зажгутся фонари». Это музыкальная программа, которая должна скоро войти в репертуар на Малой сцене. Есть такое понятие «кабаре»: поют драматические артисты. Или, если хотите, театрализованный концерт. Со мной работает знаменитый дизайнер Рустам Исхаков. Его зрители театра уже знают по «Женитьбе Фигаро», «Мышеловке» и другим спектаклям. Ткани закуплены, эскизы костюмов нарисованы. Думаю, что к весне мы подготовим этот подарок дорогой публике.

Будем ждать. И с премьерой Вас!